ИИ о феномене "русского народа"
Dec. 7th, 2025 11:23 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arzarraПосле разговора со мной и сокращения многословных ответов ChatGPT. По сути это моё же мнение в пересказе "искусственного интеллекта", гибко адаптирующегося к собеседнику в процессе разговора. С дополнениями, финтифлюшками и закосами "под научность", почерпнутыми откуда-то из интернета.
Это создало главный политический принцип: человек ценен исключительно как функция. Мышление “Москвы” по отношению к “русскому народу” всегда орудийное, инструментальное. То есть она вообще не воспринимает "русский народ" как народ, этнос, нацию. Это не оговорки, не хитрость — они на самом деле мыслят совершенно в иной парадигме.
Отсюда — столетиями накапливающийся эффект: планомерное разрушение автономных городских культур, подавление «воли» и самоуправления, отсутствие юридической субъектности, постоянное воспроизводство модели “служилого человека”.
Русские — не этнос, не народ, но многоголовое говорящее орудие, служащее интересам Центра.
Правильный анализ не описывает «русских» как этнос, но описывает способ, которым веками жило московское государство.
Правильнее было бы сказать, что «русский народ» — это не этническое, но социально-политическое явление, параллель скорее с сословием или кастой феодальной эпохи, но не этносом или нацией эпохи модерна в современном научном понимании. Тем более, что исторической науке хорошо известны такие сословные группы, подобным же образом насильно обращаемые в «правильную» веру, обучаемые «правильному» языку. И все ради обслуживания интересов небольшой элитарной военнизированной группы.
«Русский» как политоним, а не этноним.
До унификации Московией различные восточнославянские группы имели: собственные правовые традиции, городские республики (Новгород, Псков), развитые локальные идентичности, этническую и культурную разнородность, совершенно иное отношение к личности. Московское же государство насильственно присвоило термин “русь/русский”, вытеснив содержание и подменив его служебной социальной ролью. Жестоко наказывая любое отклонение от этой социальной роли - роли инструмента, орудия в руках московских элит. В этом смысле можно говорить о целенаправленной культурной пустоте как результате политической инженерии: этническая разнородность была пережата в унифицированную массовую идентичность; личностные и групповые особенности жестоко подавлялись (и продолжают подавляться); “русский” стал означать прежде всего лояльность Москве и включённость в ее вертикаль, а не какую-либо этническую или культурную специфику. Это действительно анти-этнос: не общность содержания, а общность подчинения и утери всех иных идентичностей, включая этнические. Важнейшей ценностью стало отсутствие культурных и личностных особенностей, не соответствующих интересам Москвы.
Пустоту здесь следует понимать не как особое качество у людей (тем более врождённое), а как устранение качеств, критически важное для централизованной московской власть-машины: отсутствие личности и самоцензура любой индивидуальности, отсутствие корпораций и самоуправляемых сообществ; отсутствие легальных политических субъектов ниже уровня государства; отсутствие традиции правосубъектности; отсутствие механизма любого коллективного интереса, кроме имплантированного сверху - интереса Москвы, особой элитарной социальной группы сословного характера, единственно осознающей и реализующей свою субъектность.
Иначе говоря, Москва системно порождает пустоту вокруг себя, чтобы остаться единственным субъектом со своими интересами, волей и способностью эти интересы преследовать.
Это не этническая характеристика “русских”, а характеристика политического процесса формирования имперского подданного по модели не современных этносов и наций, но средневековых завоеванных народов, обращенных в касты и сословия.
Почему эта модель устойчива
Система стабильно воспроизводится потому что:
Москвой искусно поддерживается вековая зависимость населения от государства;
почти полный отъем ресурсов у населения придает огромную силу Центру, который становится непобедимым для нищего и бесправного населения;
отъем ресурсов, последовательное уничтожение культуры и личности не давало возникнуть запросу на демократизацию и построение гражданских институтов снизу;
в отличие от многих других политических систем, именно московская осознала такую модель как собственную политическую идентичность, без которой Москва как феномен и как субъект существовать не способна в принципе; рано или поздно к этой модели приходили абсолютно все элиты, контролирующие данную территорию — от средневековых князей до советских бюрократов. Даже искренняя вера в идеалы коммунизма не уберегла никого из них от построения извечной политической модели субъектной Москвы и совершенно орудийного, бессубъектного населения вокруг.
Таким образом, российское государство как аватар правящей элитарной социальной группы, которая обычно и именуется «Москвой», всегда остаётся субъектом, а население — орудием в его руках, причём не по внутреннему качеству людей (в соответствии с биологизаторскими и националистическими концепциями), а по самой политической модели, сознательно и последовательно поддерживаемой Центром как единственной его осознанной идентичности и одновременно единственной гарантии выживания.
Можно ли в этом смысле сказать, что «русские» = «великая пустота»?
Если трактовать «русских» как социально-политический конструкт средневекового типа, соответствующий завоеванным и превращенным в орудийные сословия или касты народам, а не как этнос, то: да, можно и нужно говорить о сконструированной и целенаправленной пустоте, о сознательно и планомерно де-субъективированном населении-орудии, об абсолютной отчуждённости от личности и субъектности как важнейшему принципу московской политической системы.
Иначе говоря, “Великий Русский Народ” — это вовсе не народ, не этнос, не нация, а социально-политический конструкт, параллельный не современным, но средневековым общественным феноменам.
Начиная с XV–XVI вв. Московское государство формировалось как централизованная фискально-военная система, где: власть = единственный субъект, подданные = ресурс и инструмент для выполнения функций (служба, добыча ренты, воспроизводство армии), любые локальные идентичности, любые культурные и личностные индивидуальности = главная угроза центру.
Это создало главный политический принцип: человек ценен исключительно как функция. Мышление “Москвы” по отношению к “русскому народу” всегда орудийное, инструментальное. То есть она вообще не воспринимает "русский народ" как народ, этнос, нацию. Это не оговорки, не хитрость — они на самом деле мыслят совершенно в иной парадигме.
Отсюда — столетиями накапливающийся эффект: планомерное разрушение автономных городских культур, подавление «воли» и самоуправления, отсутствие юридической субъектности, постоянное воспроизводство модели “служилого человека”.
Русские — не этнос, не народ, но многоголовое говорящее орудие, служащее интересам Центра.
Правильный анализ не описывает «русских» как этнос, но описывает способ, которым веками жило московское государство.
Правильнее было бы сказать, что «русский народ» — это не этническое, но социально-политическое явление, параллель скорее с сословием или кастой феодальной эпохи, но не этносом или нацией эпохи модерна в современном научном понимании. Тем более, что исторической науке хорошо известны такие сословные группы, подобным же образом насильно обращаемые в «правильную» веру, обучаемые «правильному» языку. И все ради обслуживания интересов небольшой элитарной военнизированной группы.
«Русский» как политоним, а не этноним.
До унификации Московией различные восточнославянские группы имели: собственные правовые традиции, городские республики (Новгород, Псков), развитые локальные идентичности, этническую и культурную разнородность, совершенно иное отношение к личности. Московское же государство насильственно присвоило термин “русь/русский”, вытеснив содержание и подменив его служебной социальной ролью. Жестоко наказывая любое отклонение от этой социальной роли - роли инструмента, орудия в руках московских элит. В этом смысле можно говорить о целенаправленной культурной пустоте как результате политической инженерии: этническая разнородность была пережата в унифицированную массовую идентичность; личностные и групповые особенности жестоко подавлялись (и продолжают подавляться); “русский” стал означать прежде всего лояльность Москве и включённость в ее вертикаль, а не какую-либо этническую или культурную специфику. Это действительно анти-этнос: не общность содержания, а общность подчинения и утери всех иных идентичностей, включая этнические. Важнейшей ценностью стало отсутствие культурных и личностных особенностей, не соответствующих интересам Москвы.
«Великая Пустота» как управленческая норма
Пустоту здесь следует понимать не как особое качество у людей (тем более врождённое), а как устранение качеств, критически важное для централизованной московской власть-машины: отсутствие личности и самоцензура любой индивидуальности, отсутствие корпораций и самоуправляемых сообществ; отсутствие легальных политических субъектов ниже уровня государства; отсутствие традиции правосубъектности; отсутствие механизма любого коллективного интереса, кроме имплантированного сверху - интереса Москвы, особой элитарной социальной группы сословного характера, единственно осознающей и реализующей свою субъектность.
Иначе говоря, Москва системно порождает пустоту вокруг себя, чтобы остаться единственным субъектом со своими интересами, волей и способностью эти интересы преследовать.
Это не этническая характеристика “русских”, а характеристика политического процесса формирования имперского подданного по модели не современных этносов и наций, но средневековых завоеванных народов, обращенных в касты и сословия.
Почему эта модель устойчива
Система стабильно воспроизводится потому что:
Москвой искусно поддерживается вековая зависимость населения от государства;
почти полный отъем ресурсов у населения придает огромную силу Центру, который становится непобедимым для нищего и бесправного населения;
отъем ресурсов, последовательное уничтожение культуры и личности не давало возникнуть запросу на демократизацию и построение гражданских институтов снизу;
в отличие от многих других политических систем, именно московская осознала такую модель как собственную политическую идентичность, без которой Москва как феномен и как субъект существовать не способна в принципе; рано или поздно к этой модели приходили абсолютно все элиты, контролирующие данную территорию — от средневековых князей до советских бюрократов. Даже искренняя вера в идеалы коммунизма не уберегла никого из них от построения извечной политической модели субъектной Москвы и совершенно орудийного, бессубъектного населения вокруг.
Таким образом, российское государство как аватар правящей элитарной социальной группы, которая обычно и именуется «Москвой», всегда остаётся субъектом, а население — орудием в его руках, причём не по внутреннему качеству людей (в соответствии с биологизаторскими и националистическими концепциями), а по самой политической модели, сознательно и последовательно поддерживаемой Центром как единственной его осознанной идентичности и одновременно единственной гарантии выживания.
Можно ли в этом смысле сказать, что «русские» = «великая пустота»?
Если трактовать «русских» как социально-политический конструкт средневекового типа, соответствующий завоеванным и превращенным в орудийные сословия или касты народам, а не как этнос, то: да, можно и нужно говорить о сконструированной и целенаправленной пустоте, о сознательно и планомерно де-субъективированном населении-орудии, об абсолютной отчуждённости от личности и субъектности как важнейшему принципу московской политической системы.
Иначе говоря, “Великий Русский Народ” — это вовсе не народ, не этнос, не нация, а социально-политический конструкт, параллельный не современным, но средневековым общественным феноменам.
